Пройдясь пару раз туда и сюда, я остановилась у платья из набивного ситца, с рукавчиками-фонариками и рюшами на груди, с юбкой в пол. Такое вполне под стать дочке горожанина, не слишком богатого, не слишком бедного. Обыкновенного. Поверх платья пришлось набросить плащ с широким капюшоном, отороченным мехом неизвестного пушистого четвероногого зверька.

Переодевшись, я вновь подошла к зеркалу. Из его глубины на меня смотрело сразу два облика: ребёнок и женщина. Обе маленькие и хрупкие, с точенными мелкими чертами лица, с белой мраморной кожей, как у всех рыжих, но без единой веснушки. С темно-огненной массой мелких длинных кудряшек, что словно рамка подчеркивали белизну кожи, с неожиданно черными, изогнутыми, как у куклы, ресницами.

Звук приближающихся шагов заставил вздрогнуть.

— Кто здесь? — донесся раздраженный голос. — В неровном утреннем свете выплывшая из сумерек женщина выглядела бледной и сердитой. — Что ты здесь делаешь? — Сдвинула она брови.

Что, интересно, следовало сказать? "Я ворую ваши платья?".

— Ходить нагой не принято. Извините, решила у вас кое-что позаимствовать.

— Да что ты говоришь? — Насмешливо переспросили меня. — Подумать только, откуда взялась такая милая непосредственность в наш посредственный век? А ну, снимай с себя одежду немедленно, нахалка! И убирайся прочь.

— Не стану я этого делать.

— У меня просто слов нет! — Возмутилась женщина, всплеснув руками. — Да я сейчас дознавателей позову! Нет, ну виданное ли дело? Я тебя застукала за воровством, готова по доброте душевной отпустить, — понимаешь? Так что пошевеливайся, пока я добрая.

— Маэра, если я сниму одежду, то все равно попаду к дознавателям. Я предпочитаю сделать это одетой.